Эфраим Севела. Попугай, говорящий на идиш




Изд. "Жизнь", Москва, 1992
OCR: Гершон. г. Хеврон.





Гарри лег поздно. До двух часов он был с Барбарой в ресторане. Потом, пока вернулись домой, пока легли, еще полчаса, не меньше, ушло на любовные утехи, и когда, наконец, чтоб лучше выспаться, он ушел из спальни от горячей и ненасытной рыжей Барбары и постелил в кабинете, вот тогда зазвонил телефон. Вырвав его из сладких глубин первого сна. В трубке послышался голос мамы. Голос он узнал сразу. Но поначалу никак не мог понять, почему она всхлипывает. Она плакала, стонала и сморкалась у себя там в кондоминиуме в Форт-Лодердейл, Флорида, и Гарри должен был это выслушивать, не совсем еще очухавшись ото сна, на другом конце Америки, в Кливленде.
Наконец он разобрал в маминых стонах, что умерла Фира.
- Какая Фира?
- Не помнишь Фиру? Твоя тетя! Моя старшая сестра Фира!
Да, действительно, у матери была такая сестра. Гарри ее в последний раз видел, когда был еще маленьким мальчиком, и не помнил даже, как она выглядит. Кажется, она единственная из маминых сестер не имела детей, и это еще больше отдалило ее от младшего поколения: не было связи через кузенов. Она пережила мужа и долго, на удивление всей родне, почти до девяноста лет, тянула одна в маленьком городишке, в Нью-Джерси, в том самом доме, который купил еще дед, переселившись в прошлом столетии из Польши в Америку.
- Меня эта новость сразила,- всхлипывала мама.
- Конечно, конечно,-сдерживая зевоту, согласился Гарри.- Но что поделаешь?.. Естественный ход событий... Дай Бог нам дотянуть до ее лет.
- Я уже не дотяну...- сказала мама.-Она была здоровее всех. А я трех детей вырастила, мужа похоронила. И даже теперь мне нет покоя.
Она снова зарыдала.
Отчего мама не имеет покоя, даже теперь, на склоне лет, Гарри знал. Мать провдовствовала недолго и после смерти отца ликвидировала его дело, переехала во
Флориду и там, вместо того чтобы спокойно и безбедно доживать у теплого океана, ни с кем не посоветовавшись, не известив заранее детей, вышла замуж. За кубинца. Эмигранта с Кубы. Некоего Фернандо Гомеса, белозубого усатого брюнета, на четверть века ее моложе. Она вложила все, что имела, в ресторан, кубинец стал заправлять всеми делами и по ночам доводил до изнеможения старую женщину, вдруг, в ее-то годы, открывшую, что такое подлинный секс.
Теперь она жалуется, что не дотянет до лет своей старшей сестры Фиры.
- Конечно, миссис Гомес,- подумал, но не сказал Гарри,- ваш образ жизни не способствует долголетию.
Мать, в довершение ко всем своим проделкам, взяла фамилию нового мужа и стала вместо миссис Шварц миссис Гомес. Неплохой подарочек покойнику, с кем прожила бок о бок сорок лет. Но этого покойник не знал. Гарри его еще при жизни обидел, и отец ему так этого и не простил. Вступив в бизнес, открыв свое дело, он сменил уж совсем откровенно еврейскую фамилию Шварц на англосаксонскую Блэк и стал Гарри Блэком - президентом большой инвестиционной компании, с солидными связями в Канаде, Бразилии и Европе.
Когда отец попытался его упрекнуть в том, что стыдиться своего происхождения не большая добродетель, он нашел неотразимый аргумент:
- А мое имя Гарри? Я его, что ли, выбирал? Меня назвали по покойному деду. Но не Гершелем, а Гарри. И имя это выбрал ты, отец. Так что при нееврейском имени не обязательна и еврейская фамилия.
Мать и тогда была человеком более современным, чем отец.
- Что Шварц, что Блэк,- рассмеялась она,- от этого наша фамилия светлее не станет.
Она имела в виду, что Блэк по-английски то же самое, что Шварц по-немецки и на идише, и то и другое означает - черный.
Мама, миссис Гомес, молодящаяся старушка с кра-шенными в темно-красный цвет и, невзирая на это, по-прежнему прозрачными, как пух, волосами, хлюпала носом на другом конце провода.
- Когда похороны?-спросил, чтобы не молчать, Гарри.
- Вот об этом я тебя хотела попросить, сынок. Я не могу вылететь. У меня, как на грех, разыгрался ишиас, и я уже три дня не могу разогнуться. Я умру от огорчения и стыда, если кто-нибудь от нас не поедет на похороны.
- Кто? - спросил Гарри, окончательно просыпаясь, и почувствовал неприятный вяжущий привкус во рту. от выпитой с вечера мешанины из разных вин и виски.
Только на тебя надежда,- снова заплакала мать,-твой брат, ты знаешь, в отъезде, а Сюзан никак не сможет. Я ей звонила. С кем она детей оставит? Ради меня... умоляю... там будут все... и от нас тоже должен быть кто-то... бедная Фира... она тебя так любила... ты был крошкой... и мы на два месяца к ней тебя завезли... когда с твоим отцом ездили в Европу. Гарри... Это моя последняя просьба... Я ведь тоже скоро уйду вслед за Фирой.
Дальше пошли такие густые рыдания, что Гарри ничего не оставалось, как согласиться.
Настроение было испорчено. Лететь черт знает куда, терять дорогое время, отменить столько деловых встреч, и лишь для того, чтобы потолкаться среди малознакомых родственников, собравшихся со всей Америки в этот жалкий городишко, откуда три поколения назад пошел их род на американской земле, притворно вздыхать и делать печальное лицо, говорить пустые, но приличествующие случаю слова и выслушивать комплименты и неискушенные восторги по поводу его, Гарри Блэка, не сглазить бы, блистательной карьеры.
Он плохо проспал остаток ночи и утром заказал билеты на дневной рейс в Нью-Йорк. Не один билет, а два. Рыжая Барбара, его любовница с роскошным ирландским телом, белым и усеянным веснушками, не захотела оставаться дома одна. Она уже второй месяц жила у Гарри. Он привез ее из Лос-Анджелеса, где она дебютировала в фильме, финансированном его, Гарри, компанией. Дебютировала не она, а ее тело. В фильме Барбара по большей части снималась обнаженной и в сексуальных сценах была настолько пластична и вы-
разительна, что срочно заказали еще несколько сценариев подобного рода, уже специально для нее, чтоб продлить коммерческий успех, достигнутый первым фильмом. До начала съемок Барбара перебралась к Гарри в Кливленд, и с тех пор он почти каждую ночь пил и не высыпался.
Появиться среди своей еврейской родни с рыжей Барбарой, которую многие, возможно, видели в фильме и поэтому знают, как она выглядит без одежды, было не совсем удобно и, конечно, не приличествовало печальному поводу, сведшему всю семью вместе. Потом, кое-кто знал Кристину, жену Гарри, с которой он уже три года в разводе, помнили, несомненно, его детей, живущих теперь в Калифорнии с отчимом. Это все вызовет недоуменные взгляды, незаданные вопросы, еврейское пожимание плечами и переглядывания друг с другом за его спиной.
Я никогда не бывала на еврейских похоронах,- сказала Барбара за завтраком, разметав по голым, в веснушках, плечам свою рыжую, с медным отливом, гриву.- Это должно быть забавно.
Гарри не смог ее убедить, что лучше ей остаться в Кливленде и дожидаться его возвращения. Барбара настояла. И единственное, в чем она ему уступила,- не наложила, как обычно, много краски на лицо и ресницы и поэтому в самолете выглядела мятой и словно неумытой.
Городок, в котором умерла тетя Фира. казалось, ни в чем не изменился с тех пор, как Гарри мальчиком провел здесь лето. Он даже узнал дом, немного старомодный, из красного кирпича и без привычного гаража. Покойная автомобилем не пользовалась. Только деревья перед домом - толстые буки-разрослись неимоверно, и нижние ветви тяжело лежали на крыше.
Когда-то эта улица, да и все прилегающие, были заселены исключительно евреями. Теперь население сменилось полностью: в окнах и на тротуарах мелькали одни черные лица. Тетя Фира была последней еврейкой и последним белым человеком во всей округе.
Евреи, окрепнув и разбогатев, переселились в лучшие районы, а в их обветшалые дома въезжали другие бедняки - негры и пуэрториканцы. Даже синагога,
в двух домах от тети Фиры, тоже была брошена, и сей-час там пели псалмы негры-баптисты, а на кирпичных стенах по-прежнему виднелись шестиконечные иудейские звезды.
Поэтому вся религиозная часть похорон проводилась в нескольких милях отсюда, в роскошном- сплошной парк-еврейском районе с новой современной синагогой из стекла и бетона.
Тетя Фира, сморщенная, маленькая, как ребенок, лежала в отлично сделанном, недешевом гробу. Молодой упитанный раввин говорил много похвальных слов об ее благочестивой жизни и ставил покойницу в пример сидевшим на скамьях похоронного дома, хорошо одетым, холеным евреям и еврейкам, среди которых отлично вписалась съехавшаяся сюда родня Гарри Блэка. Даже Барбара не совсем выделялась. На скамьях попадались похожие англосаксонские лица блондинок. По всей видимости, жены евреев, при замужестве перешедшие в иудаизм.
В комнатах тети Фиры было запустение, какое бывает в жилищах старых, потерявших подвижность людей. И мебель и картины на стенах были старыми, ветхими, их поставил здесь еще дед, приехав из Польши, и никто их с тех пор не сдвигал с места.
На комоде с облупленными боками в высокой клет-ке из позеленевших медных прутьев сидел, нахохлившись, на перекладине старый зеленый попугай с красным пятном над клювом, касаясь длинным хвостом кучки помета - клетку давно не убирали. Глаза попугая были затянуты розовой кожицей, и казалось, он спит среди шума в переполненном гостями доме. Лишь изредка пленка сдвигалась с круглых глаз, клюв приоткрывался и попугай издавал вздох, какой может издать только старый еврей, когда он чем-то опечален:
- Ай-яй-яй-яй-яй.
И все в комнате вздрагивали и кое-кто даже улыбался.
Старушонка, из тех, что навещала покойницу, объяснила приехавшим, что этот попугай был долгие годы единственным собеседником тети Фиры и перенял все ее манеры и привычки. Тетя Фира под старость почти забыла английский и рассуждала сама с собой на языке
предков - на идише. Попугай вторил ей. Такая умная птица! Он даже научился картавить, точь-в-точь как евреи в польских местечках.
- Знаете,-сказала старушка, моргая розовыми, как у попугая, без ресниц, веками,- во всем нашем городе они только двое разговаривали на идише. Остальные забыли. Даже я еле помню.
Она повернула сморщенное личико к попугаю и сказала пару непонятных слов. На идише, догадались все в комнате и даже привстали с мест, ожидая, что ответит попугай.
Попугай совсем по-еврейски, с мировой скорбью в круглых глазах, посмотрел на них и, ничего не ответив, сдвинул, как занавески, розовые пленки на глазах.
Гарри листал старый альбом в малиновом бархатном переплете, с залысинами в местах, где их касались пальцы. Рыжая Барбара через его плечо разглядывала фотографии, пожелтевшие, в трещинах. Здесь был и дед с бородой, в черной фуражке-картузе, какие носили в ту пору в Российской империи, и бабка в черном платке, по-крестьянски повязанном под подбородком. И мать Гарри, нынешняя миссис Гомес,- маленькая пухлая девочка со светлыми локонами и в юбке колоколом, в ту пору не подозревавшая, что есть такая болезнь по названию ишиас.
Все свое имущество покойная завещала еврейской общине, а так как в основном это был хлам, то порешили пригласить сюда эмигрантов из СССР - пусть выберут, что им приглянется. Родственники согласились взять лишь по какому-нибудь незначительному предмету на память. Как сувенир. Гарри остановил свой выбор на медном подсвечнике-меноре, куда вставляют на Хануку восемь свечей и каждый день зажигают по одной. Менора была прошлого столетия, из Восточной Европы. Из багажа деда.
Все брали по одной вещи. И Барбаре тоже захотелось что-нибудь взять.
- Можно попугая? - попросила она Гарри, неуместно блеснув порочными глазами.
Он усмехнулся, пожал плечами:
- Мало тебе хлопот? Возьми.
И стал думать об оставленных дома делах, о предстоящих переговорах с инвеститорами из Торонто,
приезд которых он из-за похорон передвинул на один день.
Как попугай перенес перелет из Нью-Йорка в Кливленд, они не знали: он ехал в своей клетке в багажном отделении самолета.
В доме Гарри Блэка клетку с попугаем поставили в гостиной между тумбой со стереофоническим проигрывателем и высоким торшером: Барбара вычистила клетку, налила свежей воды, протерла каждый медный прутик, и клетка засверкала, как пожарный колокол.
А менору с восемью пустыми чашечками для свечей поместили в противоположном углу, где Гарри собрал коллекцию сувениров, привезенных из дальних деловых поездок. На стене щерились черные ритуальные маски из Африки. На полу сидел, расставив круглые колени, упитанный бронзовый Будда, купленный в Бангкоке. Над ним печально смотрел с креста деревянный распятый Христос с длинным удивленным лицом, которого Гарри раздобыл в Польше. Русская темная икона мерцала тусклой позолотой оклада. И маленькая менора совсем потерялась в этой коллекции.
Гостиная была большая, просторная, полная света, и воздух был чистый и прохладный, процеженный через кондиционер. А старый попугай задыхался. Ему недоставало захламленной тесноты, привычных запахов лекарств, играющих в солнечном луче пылинок, веток бука, хлопающих по мутному, давно немытому окну.
Вечером пришли гости. Канадский партнер Гарри из Торонто Сэм Винстон, такой же высокий и уже начинающий полнеть еврей, как и Гарри.
"Какой он Винстон?-почему-то ухмыльнулся в душе Гарри.- Тоже сменил фамилию, чтоб выглядеть ВАСПом. Небось, отца зовут Кац или Рабинович".
С Сэмом приехала его секретарша Жаннет - канадская француженка. Не такая вульгарная, как Барбара, но зато и с меньшим зарядом секса.
И еще одна пара. Кливлендский адвокат Брюс Мор-тон и его подружка - коллега по конторе, незамужняя Майра Кипнис. Оба евреи.
Сначала они обедали в загородном клубе. Вечером ввалились к Гарри, уже изрядно отяжелев от еды и
питья. И принялись танцевать, включив на всю мощь стереопроигрыватель.
Попугай вздрагивал в своей клетке, ерошил перья, втягивал голову в плечи, высунув лишь желтый, как слоновая кость, кривой клюв.
Барбара, пьяная, заплетающимся языком рассказала гостям о попугае. С ним попробовали разговаривать. Он не отвечал. Жаннет задала вопрос по-французски.
- Идиоты! - вспомнила Барбара.- Он знает лишь один язык... еврейский.
- Иврит?-спросил Сэм.
- Нет, идиш,- ответил Гарри.- Моя покойная тетя пользовалась только этим языком, объясняясь с попугаем. После смерти тети попугай остался последним могиканином, понимавшим идиш.
Все рассмеялись удачной шутке хозяина дома. Темноволосая Майра вздохнула:
- Я тоже немножко понимаю. Честное слово. Мой дедушка с бабушкой, когда хотели что-нибудь утаить от моих ушей, пользовались этим языком.
- Спроси его на идише,- загорелась Барбара.
- Не умею. Спрашивать не умею. Лишь немножко понимаю.
Они отстали от попугая.
К ночи гости перепились. Женщины утомились от танцев, перегрелись и стали обнажаться, сбрасывая понемногу с себя всю одежду. Барбара сняла даже трусики и раскинулась на ковре, широко расставив ноги, подтверждая, что все в ней натурально, и роскошные волосы-свои, некрашеные; на ее лобке пониже выпуклого живота кудрявился рыженький пучок.
Возле Барбары клевал носом Сэм Винстон. Без пиджака и без рубашки, но в брюках. В одной руке он держал бокал с кусочками тающего льда, а ладонью другой мял плоско опавшие груди Барбары.
Гарри на другом конце целовал секретаршу Сэма - Жаннет, раздевшуюся не совсем до конца. Брюс и Майра жались на диване. Голова Брюса с закрытыми глазами покоилась на ее коленях, а голова Майры была запрокинута на спинку дивана и глаза устремлены в потолок.
Стереофонический грохот, оборвавшись, умолк -

кончилась пластинка, и механический рычаг, потрескивая, переворачивал ее другой стороной. И пока было непривычно тихо, вдруг послышался скрипучий горестный вздох:
- Ай-яй-яй-яй-яй...
Как будто старый как мир еврей хочет пожаловаться на свою судьбу.
И Барбара, и Сэм, и Гарри, и Жаннет, и Брюс, и Майра повернулись к попугаю.
Старая зеленая птица потопталась серыми скрюченными лапами на перекладине и изрекла четко:
- Вей из мир! Вос хот геворн мит ди идн! (Горе мне! Что сталось с евреями!).
- Что? Что он такое говорит? - вскочила на четвереньки голая Барбара.
- Он говорит на идише,-сонно сказала с дивана Майра.- И, если я его поняла правильно, он сказал мало лестного о нас.



далее: НАШ ПРЕЗИДЕНТ >>

Эфраим Севела. Попугай, говорящий на идиш
   НАШ ПРЕЗИДЕНТ
   СОЛДАТСКИЕ ШТАНЫ
   ВОЛЧИЦА
   БЕЛЫЕ НОЧИ
   ОСВЕДОМИТЕЛЬ
   МУЖ ГРАФИНИ
   ПРАВЕДНИК
   ЗАГАДОЧНАЯ СЛАВЯНСКАЯ ДУША
   МОЙ ДЯДЯ
   ЗОЛОТЫЕ ПЕСКИ
   ЕВРЕЙСКИЕ МЕЛОДИИ
   ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛА
   МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ
   ФАМИЛЬНОЕ СЕРЕБРО
   ПОТОМОК ЧИНГИСХАНА
   БЕРЛИНСКИЕ ОКНА
   ЭХО ВОЙНЫ
   СУДНЫЙ ДЕНЬ
   ОЧКИ
   ЖЕНЩИНЫ ИЗ ЦФАТА
   МОЛИТВА